Но, как известно, материального достатка человеку мало. Для человека важна самореализация, а на этом пути любого пишущего, ваяющего, рисующего поджидает вечный страх: а что, если больше не получится?

Представление о том, что писатель всегда должен страшно переживать за свое творческое будущее, Гилберт не нравится, хотя она признается, что и сама не вполне свободна от подобных волнений. В поисках решения она вспоминает о вдохновении — штуке, давно забытой современной культурой нон-фикшн. Западный человек смотрит на сочинительство как на любую другую работу.

Чтобы побороть писательский страх, Гилберт предлагает вернуться к античному пониманию вдохновения как божественного дара. Этот прием обеспечивает творцу защиту от плодов его труда. Благодаря этому античному художнику не грозило, к примеру, впасть в нарциссизм. А если произведение удавалось, то он не мог считать успех исключительно своей заслугой: все знали, что автору помогал бесплотный дух.

Гилберт описывает, как музыкант Том Уэйтс рассказал ей, как научился вот так же отчуждать от себя своего «джинна», доброго и злого одновременно гения творчества. С этого момента он перестал нервничать и просто поддерживает с провидением постоянный диалог: то ругается, то торгуется. А то и просто говорит: «Прошу прощенья, ты не видишь, я за рулем? Если и вправду хочешь, чтобы эта мелодия появилась на свет, навести меня в более подходящий момент. А так иди докучай кому-нибудь еще».

Все это может звучать банально для русского читателя, воспитанного на лирике XIX века. Но тем интереснее нам наблюдать, как на Западе с его протестантской рабочей этикой заново открывают для себя мистический компонент творчества